Александр Мирер. Дом скитальцев -
27 >
- Живописец...
Дольше стоять было нельзя. Машке хотелось, чтобы он взял ее за руку.
Она трусила, но совсем немного. И ей хотелось, чтобы он ее погладил по
голове.
- Пошли, - сказал Севка.
Машка на ходу скрипела расческой и шипела от боли. Перешагивая через
очень толстый, изогнутый сосновый корень, она сказала:
- Вырубить его, проклятого...
- Сосна зачахнет, жалко.
Об этом корне они говорили всякий раз, перешагивая через него. Как
заклинание. И утром, и днем, и на закате, когда весь старый сосновый бор
становился огненно-рыжим. Дачный поселок стоял на фундаменте из сосновых
корней, и летние радости стояли на них и казались вечными, как сосны. А этот
изогнутый корень у самой калитки, о который они так часто и больно ушибали
пальцы и калечили велосипедные обода, был их собственным корнем, и на нем
росли их, Севкины-Машкины, радости. Вот что они узнали сейчас. А ведь сосны
когда-то были маленькие и пушистые. Смешно.
Они шли совсем медленно.
- Сознайся, что ты врешь, - приказала Машка. - Быстро сознавайся, ну?
Пока не поздно идти купаться.
Он молчал. Машка прикоснулась к его плечу и почувствовала, что он
дрожит. Не крупно и весело, как после купания, а мелко, как захолодавший
щенок. Севка оттолкнул калитку, и они вошли на участок, обогнули муравьиную
кучу и на цыпочках пошли к дому.
Весь мир уснул. Не шелестел муравейник на Севкином участке. У Лосеров
смолк радиоприемник. Елена Васильевна погасила лампу на остекленной веранде
и сейчас спала, держа книжку перед собою торчком, двумя руками. Она всегда
так засыпала. И Севка, пробираясь мимо веранды, заглянул туда и различил
светлый прямоугольник книжки, покачивающийся от дыхания вместе с руками
