Александр Мирер. Дом скитальцев -
25 >
калитку, чтобы отгородиться от всего этого. Калитка протяжно скрипнула,
коллективный еж Тимофей Иваныч скрылся в малиннике, а Севка подбежал к
Машкиному окну, подпрыгнул и лег грудью на подоконник.
Два скворца, Генка и Нюрка, живущие в большом скворечнике над крышей,
завопили: "Воры-путь-путь-хе-хе-хе!" Никто не проснулся в доме от их крика -
они всегда вопили "Воры!", кто бы ни пришел, хоть сам хозяин, Машкин отец.
Генке и Нюрке было все равно. Такие уж это были скворцы. Сейчас они
всполошились, зашуршали в скворечнике и заодно дали выволочку старшему
скворчонку, чтобы не просил есть среди ночи.
Севка тихо свистнул. Он чувствовал холодные кирпичи фундамента под
пальцами ног и теплый подоконник под животом и грудью. Справа в темноте
зевнуло, засопело, и Машкин сонный голос прошептал:
- Ты кто?
- Я. Пошли живее, _о_н_ опять здесь. На клумбе.
- Врешь, - шепнул голос.
- Чтоб мне сырую лягушку съесть. Вставай.
- Я причешусь, - Она стукнула пятками об пол. - Лезь сюда пока и
рассказывай.
- Ладно, ты чисти свои зубы, - скорбно сказал Севка. - Чисти, чисти.
Чудеса подождут.
Машка сердито запыхтела, натягивая платье. Севка знал, что Белый Винт
будет стоять на клумбе до рассвета и что торопиться некуда, но ему неохота
было лезть в спальню. Неловко даже было торчать в окне, пока Машка
одевается. Неловкость эта его сердила, казалась бессмысленной, потому что
они с Машкой дружили миллион лет. Еще прошлой осенью они ввалились через это
окошко после набега на поздние яблони режиссера Лосера и, как были - в
мокрых штанах и рубахах, - залезли под одеяло и умяли три десятка
лосеровских знаменитых антоновок. Тогда шел дождь и, кажется, со снегом.
Что-то изменилось с прошлой осени.