Александр Мирер. Остров "Мадагаскар" -
18 >
слуховые пороги. В корабле не бывает тишины, а сейчас даже тихое жужжание
сервомотора казалось Хайдарову грохотом. Так бывало всегда. Он работал с
токами мозга по методу Ямпольского -- скорее искусство, чем
экспериментальный метод, четыре года ежедневных тренировок, экзерцисов, как
говорил Ямпольский, и затем всю жизнь ежедневные упражнения. Полчасика в
день, дети мои. Будьте упорны, дети мои. Почему бы проклятой науке не
постоять на месте год-другой... Когда-нибудь я сдохну у экрана, вот увидите.
Он посмотрел на себя в зеркало, наладил дыхание и попросил:
-- Ал, соберите команду. Кофе бы мне...
Инженер подал термос. Встал рядом с Хайдаровым и. сутулясь, смотрел на
него сверху вниз. Конечно, он понял -- чью запись изучал куратор, и хотел
знать, что сказала окаянная машина, которая все успела -- заделать пробоину,
выставить курс, вызвать врача, и еще тысячу дел, кроме одного. Опознать
труса, который шагнул через бьющееся в судорогах тело и скрылся в каюте,
поставив под сомнение честь обожаемого командира. Мужской пансион, подумал
Хайдаров. Кого-то надо обожать, -- иначе кого-нибудь возненавидишь...
Он допил кофе. Встал, проговорил сочувственно:
-- Неважная история, а? Ну, как-нибудь обойдется.
Из третьего уровня рубки доносились голоса -- экипаж собрался по его
приглашению. Все? -- спросил себя Хайдаров. Все. Можно идти. И он пошел
вниз, по дороге внушая себе, что надо остерегаться приступа болтливости,
почти неизбежного после сеанса по Ямпольскому.
Уима он узнал сразу. Весь космос знал это желто-коричневое лицо с
треугольным, лихо приплюснутым носом и дьявольски умными и живыми глазами.
Сущий бес. Сейчас он скромно помещался в левом гостевом кресле, рядом --
словно бы для пущего контраста -- с бело-розовым, румяным, синеоким