Александр Мирер. Главный полдень -
7 >
середину поляны, а наша как бы по касательной, вбок. Я было заторопился, но
Степан махнул рукой, показывая:
"Спокойно, без спешки!".
Эх, надо было видеть Степку! Он крался кошачьим шагом, прищурив рыжие
глаза. Мы с Валеркой знали, и Сур знает, что Степка - настоящий храбрец, а
что он бледнеет, так у него кожа виновата. На этом многие нарывались. Видят
- побледнел, и думают, что парень струсил, и попадают на его любимый удар -
свинг слева.
Значит, Степка, такой белый, что хоть считай все веснушки, и я - мы
проползли последние два-три метра под еловыми лапами и заглянули на поляну.
Солнца еще не было на поляне. Пробивались так, полосочки, и прежде
всего я увидел, как в этих полосах начищенными монетами сияют ранние
одуванчики. Две пары ног шагали прямо по одуванчикам.
- Ну вот, друг мой механик, - говорил Федя. - Видишь ли ты пень?
- Вижу. А чего?
- Да ничего. Замечательный пень, можешь мне поверить.
- Пе-ень? - спросил шофер. - Пень, значит... Так... Пень... - Он
булькнул горлом и проревел: - Ты на него смотреть меня заманил... балалайка?
- А тише, - сказал Федя. - Тише, механик. Этого пенечка вчера не было.
Се ля ви.
- "Ля ви"? - визгливо передразнил шофер. - Значит, я тебя довез. А кто
твою балалайку обратно понесет? - заорал он, и я быстро подался вперед,
чтобы видеть не только их ноги. - И кто тебя обратно понесет?
Федя сиганул вбок, и между ним и шофером оказался тот самый пень. Шофер
бросился на Федю. Нет, он хотел броситься, он пригнулся уже и вдруг охнул,
поднял руки к груди и опустился в одуванчики. Все было так, как с двумя
предыдущими людьми, только они удерживались на ногах, а этот упал.
Впрочем, он тут же поднялся. Спокойно так поднялся и стал вертеть