Александр Мирер. Главный полдень -
41 >
груди. Мы вскочили. Анна Егоровна тоже встала. Лицо у нее было красное, а
глаза сузились. Она сказала:
- Сердце бьется нормально. Он ожил.
Ну, это было чересчур... Ожил! Степа и тот попятился в угол, а у Сурена
Давидовича начался сердечный приступ. Анна Егоровна "вкатила ему слоновую
дозу анальгина", потом занялась "бывшим покойником" - это все ее выражения,
конечно. Движения у нее стали быстрые, злые, а голос совершенно хриплый и
басистый. Раз-раз! - она выслушивала, выстукивала, измеряла, а бедный Сур
смотрел изумленно-радостными глазами из-под бинтов. Вот уж было зрелище! А
время только подбиралось к двенадцати, понимаете? За четыре часа разных
событий накопилось больше, чем за двадцать шесть лет - сколько мы со
Степаном вдвоем всего прожили. Едва Сур немного оправился, докторша
приказала запаковать бластер для дороги. Я принес из мастерской футляр для
чертежей, забытый кем-то из студентов, - коричневая труба такая разъемная и
с ручкой сбоку. Сур обмотал бластер ветошью, опустил его в трубу, плотно
набил ветошью, как пыж, поверх бластера и закрыл крышку. Она была свободная
- Сур подмотал лист бумаги. Мы помогали. Докторша в это время еще возилась с
Павлом Остаповичем. Ему тоже забинтовала голову; бинтов пошло меньше, чем на
голову Сурена Давидовича. Оказывается, ухо забинтовать труднее, чем лоб с
затылком.
- Ну, я готова, - сказала Анна Егоровна. - Раненому ухода не требуется.
- Она посмотрела на Степкино лицо и пробасила: - Дьявольщина! На выходном
отверстии уже соединительная ткань.
Для нас это была китайская грамота. Сур спросил:
- Доктор, вы не ошибались, когда установили... Гм...
- Смерть? Голубчик, это входит в мой круг специфических навыков. - Она
язвительно ухмыльнулась. - Но предположим, я ошибалась. Бывает. А вот чего