Александр Мирер. Главный полдень -
29 >
И еще оставалось тело Рубченко на кровати.
Мне было страшно заговорить, взять в руки бластер, взглянуть на Сурена
Давидовича. Степка же был не таков. Он потрогал бластер и сказал нарочито
громко:
- Совершенно холодный!
Сур услышал и обернулся. Ох, вспомню я эту картину... Как он смотрит
коричневыми, яростными глазами на разорение, на дрожащего Верку, на
винтовки, валяющиеся в лужах, и на бластер... Он посмотрел и внезапно
заметался, открыл железный шкаф с оружием и быстро-быстро стал запихивать в
него винтовки. Потянулся к бластеру - Степка перехватил его руку.
- Это спуск, Сурен Давидович, эти вот крылышки.
Сур начал крепко тереть виски. Тер со злостью, долго. Потом проговорил:
- Конечно, спуск. Бот именно... Где шнурок?
Степка показал пальцем - на полу, а я поднял. Черный шнурок от ботинок,
вернее, два шнурка, связанных вместе. Все четыре наконечника были целы,
торчали на узлах.
- Понимаю, - сказал Сур. - Брезгуешь... - Принял у меня шнурок, положил
в шкаф. - Напрасно все-таки брезгуешь, Степан.
- Он предатель, - сказал Степка, показывая на Рубченко, - а вы его
жалеете!
Я вздрогнул - рядом со мною закричал Верка:
- Врешь! Дядя Павел - папин друг, а не предатель, врешь!
- Так, мой мальчик... Степан, слушай меня: если Павел Рубченко -
предатель, то и я предатель. Таких людей, как он... - Сур закашлялся. - Он
не только честный воин. Не только храбрый и добрый человек. На моих глазах
он двадцать лет проработал в милиции. И на фронте. И всегда был настоящим
рыцарем...
Степка молчал. Трудно было не согласиться - такой человек на виду, как
в стеклянной будке. Зато Сур очнулся от своего отчаяния и продолжал
говорить:
- Мы потеряли много времени... Необходим врач. Кто позвонит в "Скорую