Александр Мирер. Обсидиановый нож -
24 >
-- Чепуха, -- сонно сказал я. -- Ой, чепуха!..
-- Все изменяется, -- сказал Гришин. -- Все изменяется. Вы обещаете
молчать?
-- Если нужно...
-- Нужно. Теперь идите спать. Идите за мной.
Я встал, с трудом разлепил веки. Уронил со стола чашечку из-под кофе.
Посмотрел на кота Василия, чинно сидящего у двери. Кот мусолил морду
согнутой лапой. Было слышно, как внизу автобус, урча, тронулся от остановки,
потом заскрежетали переключаемые шестерни, и звонкий гул двигателя стал
быстро удаляться по сумеречной улице...
Придерживая за руку, Гришин провел меня по коридору и уложил на диван в
маленькой прохладной спальне. Совсем уже сквозь сон я пробормотал:
-- Что за девушка приходила? Храбрец девушка... Мне надо проснуться
через час, не позже...
-- Разбужу, -- сказал Гришин и закрыл дверь. Я заснул.
... Я сел на диванчике. Было совсем темно, тихо. Из форточки пахло
тающим снегом, я немного замерз -- с темнотой, наверно, похолодало. Я
посмотрел на часы -- прошел час, почти точно. Улегся в десять минут
восьмого, проснулся в четверть девятого. Молодец. Мысленно я ругнул
Ромуальда: обещал разбудить и забыл, а я мог проспать. Домашних-то я не
предупредил, волнуются, наверно... Кроме того, Наташка уже дома. Надо бы ей
позвонить, Наталь-Сергеевне. С этой мыслью я открыл дверь кабинета.
Лампа горела на краю стола, и мне сразу бросились в глаза волосатая
ручища Гришина, спокойно лежащая на подлокотнике кресла, и осколки разбитой
чашки, белеющие на полу. Подойдя ближе, я понял, что разбита еще одна чашка
и, кроме того, рассыпаны пилюли из бутылочки. Я видел все это, как
последовательные кадры в кино -- руку, браслет на руке, потом осколки чашек,
пилюли, бутылочку. Наверно, я не совсем проснулся, потому что не сразу