Александр Мирер. Обсидиановый нож -
19 >
рубилами, но что-то сдавливает мою грудь, я как со стороны и сквозь мглу
вижу серое рубило, которое падает и висит над чернобородым, а он воет, как
сова, и вот уже все, вот, вот...
... Я сидел в мягком, я дрожал и задыхался от лютой боли в груди и
бедрах. Это было кресло, это снова было теперь, и на руках браслеты, а горло
сжимает галстук. Что-то прыгало в груди, как серый камень. Извне доносился
голос, знакомый голос и знакомый запах, но я не разбирал ничего.
Потом я встал. Боль отпустила, так что можно было дышать и открыть
глаза, и я вдохнул запах настоящего -- пыль, бензин, кошачья шерсть -- и
увидел блестящую решеточку микрофона и белое безволосое лицо и не узнал его.
Чужой стоял передо мной, сжимая прыгающие губы, и подсовывал мне блестящий
предмет, который -- я знал -- называется микрофоном. Чужой всматривался,
что-то бормотал успокоительное. Непонятное. Чужое.
Я стоял и следил за болью, как будто нас было двое. Я тот, который
знает слово "микрофон" и многое другое, ненужное сейчас, и следит за вторым
"я", которое не знает ничего, только боль и ужас, знает и готово убивать,
чтобы защитить свою боль и свой ужас.
-- Дима, что с вами?
Я хотел ответить. Но второй во мне прокричал: "Ки-хаит-хи!" --
непонятный крик боли и страха. Безволосое лицо отшатнулось, и моя рука
поднялась и ударила. Лицо исчезло. Это было ужасно. Бил второй, тот, кто
воплощался в боли, но удар нанесла моя рука, тяжелый апперкот правой в
челюсть, и я понимал, что счастье еще -- боль не позволила поднять локоть
как следует, и удар получился не в полную силу.
... Человек хрипел где-то внизу, у моих ног. Боль отхлынула, как темная
вода. "Его зовут Ромуальд", -- вспомнил один из нас, а второй опять крикнул: