положению. Проникновения в тайны чужих мыслей стали более запланированными,
целенаправленными. При общении с людьми я теперь всегда дублировал
словесный разговор чтением мыслей собеседника, что давало мне
огромное преимущество в беседе, особенно с начальством. Один лишь
Евграф Юрьевич по совершенно непонятным причинам оставался недосягаем
для моих телепатических "щупальцев". Зато все остальные сотрудники
лаборатории были у меня как на ладони.
Завмагов перестал здороваться и, встречая
меня, теперь гордо поднимал голову, выпячивал живот, демонстративно
отворачивался и чинно шествовал мимо недавнего своего приятеля.
Я на это лишь пожимал плечами. Сам Завмагов меня нисколько не
интересовал, но тот очевидец, на которого "ходячий футбольный
справочник" ссылался при разговоре о летающей тарелке, пробудил
в моей душе сильное любопытство. Узнать имя этого человека мне
казалось проще простого, но информация, выуженная мною из недр
обширной памяти Завмагова, не разрешила, а, наоборот, усложнила
проблему. Выяснилось, что в тот самый день, в понедельник, утром,
в лаборатории, где работал Завмагов, появился незнакомый субъект,
отрекомендовавшийся командировочным и прибывшим по очень важному
делу к товарищу Апоносову. Случилось так, что товарища Апоносова
на месте не оказалось, и незнакомец попросил разрешения подождать
вышеозначенного товарища здесь же, в комнате, на что был получен
благожелательный ответ. А пока тянулось ожидание, незнакомец завязал
непринужденную беседу с сотрудниками и рассказал, в частности,
об инциденте над Истринским водохранилищем и о виденном им космическом
корабле пришельцев. Сотрудники большей частью посмеялись над словами
командировочного, но рассказ незнакомца произвел неожиданное впечатление
на Завмагова. Потому-то он столь настойчиво выпытывал у меня подробности
