страдания на лишнюю минуту, может быть -- две, не более. Но какие
это были минуты!.. Он больше не выл; хриплый, булькающий, свистящий
клЈкот судорожно, с неравными интервалами, вырывался из раздавленной
грудной клетки.
-- Живуч, собака, -- выругался сотник Фал,
сплюнув в костЈр, и отвернулся. Ни жалости, ни сочувствия, ни
даже простого интереса в тоне его не было -- давно уже привык он
к подобным зрелищам.
Даже бродяги притихли, присмирели и, словно
заворожЈнные, смотрели на мучения осуждЈнного. Второй преступник,
тот, что висел слева от Учителя, лишился чувств -- сознание грядущей
участи, ставшей вдруг неоспоримой реальностью, сломило его дух.
И лишь Учитель сносил страдания стойко -- как собственные свои,
так и собратьев по казни.
Треск разрываемой плоти, хруст ломающихся
костей, чей-то истерический хохот… Тело ещЈ живого, но обезумевшего
уже преступника, расчленЈнное пополам, гигантским камнем влекомое,
тяжело, глухо ухнуло вниз на деревянный щит. Раздался всплеск.
Верхняя часть туловища -- с руками, головой и грудной клеткой --
осталась висеть на бронзовом крюке. Он всЈ ещЈ хрипел -- но это
была уже даже не агония, это была некая жизненная инерция, подобная
той, которая заставляет судорожно сжиматься отрубленные лапки
сороконожки. ВсЈ было кончено.
-- Один готов, -- спокойно возвестил сотник
Фал и прильнул к вместительному бурдюку с молодым вином. -- Ставлю
два против одного, что вторым будет пророк.
Никто не принял вызова сотника: опытный
глаз старого воина никогда не подводил его -- это знали все.
Настал черЈд Учителя.
У центральной виселицы появились три женщины,
закутанные в пледы, и стройный юноша с пылающим взором. Женщины
рыдали, юноша же, стиснув зубы, смотрел в глаза Учителю молча.
-- Наон, -- тихо прошептал Учитель, едва
