луч на замерший в оцепенении Священный Город; ночь объяла землю
внезапно, на два часа раньше природой отпущенного срока -- виной
тому было затмение, вызвавшее смятение и панику у суеверных горожан
и тревогу у бесстрашных покорителей мира -- воинов Императора.
Город опустел. Лишь бездомные нищие да
пришлые бродяги жались по подворотням в поисках укрытия от гнева
Господня, обрушившего на царство Ирийское беспросветный мрак,
не дающий тени, песчаную бурю, в одночасье рвущую соломенные кровли
с глинобитных лачуг, словно плоды спелые с персиковых деревьев,
-- и власть холодной ночной пустыни. Пустыня ворвалась в Священный
Город и, подобно властительнице полноправной, вылизывала теперь
шершавыми своими языками узкие кривые улочки, обильно посыпая
их затем голубым песком. Обезумевшие выли псы.
Был бы меч, он отсЈк бы кисть, судорожно
сжимающую проклятые монеты. Не помнил он, как взял эти жалкие
деньги; ненавистное лицо Верховного Жреца надвинулось на него,
словно из небытия, иссиня-чЈрная борода нависла над ним, огромные,
немигающие, навыкате глаза буравили его мозг, цепенеть заставляя
и собственной лишая воли -- очнулся он лишь за воротами дворца,
уже с монетами в руке. Дело было сделано, расчЈт произведЈн.
Порой казалось ему, что пальцы сжимают
остывающее сердце Учителя -- тЈмная кровь тогда струилась с ладони
его, на пыльной дороге страшные, не имеющие дна, чЈрные оставляя
проплешины.
Дорога вывела его к городскому базару.
Ветер буйствовал здесь с особой силой, упиваясь своею безнаказанностью
и неограниченной властью. Нищие, стекающиеся сюда едва ли не со
всего города, затравленно смотрели на него из-под опрокинутых
телег, низких настилов и тЈмных зевов многочисленных базарных
тупиков. Словно волчьи, светились из мрака глаза их -- десятки,
сотни враждебных глаз.
