полупрозрачным белесым облачком, стал вырываться аммиак, унося
с собой жизнь, тепло и пустоту. Тело обмякло, бесформенной оболочкой
осело на пыльную землю и тут же было затоптано десятками ног.
Новый взрыв верноподданнического восторга
исторгся из сотен лужЈных глоток и потряс материальный мир. Верховный
Правитель имел право карать или миловать своих вассалов, не испрашивая
на то ничьей санкции.
-- Хвала Верховному Правителю! Война! Святая
война! Изъяви волю! О, Инкарнация!
По законам материального мира, подвластного
Господу, или Верховному Правителю, восходящая на престол Инкарнация
должна объявить войну -- всЈ равно кому. Таков порядок. Достаточно
указующего перста, чтобы изъявить монаршую волю и направить толпы
покорных вассалов на смерть и победу. Голан знал это. Длинный
указательный палец его средней руки взметнулся вверх, и Голан
на мгновение замер, стоя у подножия эшафота -- того самого эшафота,
где его, Голана, только что казнили. Мстительная усмешка искривила
его фиолетовые губы, обнажив нестройный ряд редких гнилых зубов.
-- Враг там! -- возвестил он, и толпа, грозно
улюлюкая и хрипя, покатилась в ту сторону, куда указывал монарший
перст, сметая всЈ на своЈм пути, сметая эшафот, сметая лЈгкий
кустарник, сметая хлипкие деревянные постройки, растаскивая попутно
колья и брЈвна и вооружаясь ими, взметая ввысь тучи голубовато-белесой
пыли, клубы которой тенью ложились на багровое предзакатное солнце.
И лишь три одинокие фигуры, три толстуна остались на опустевшем
поле. В отличие от других, они были худы и тщедушны.
-- Пацифисты?! -- прогремел Голан и радостно
заржал, предвкушая расправу.
-- Мы против убийства, -- сказал один из
них, бесстрашно глядя в единственный глаз Правителя. -- Останови
бойню, монарх.
-- Война священна! Это закон, -- громогласно
