но тут же язык его лопнул и истЈк сукровицей на дымящуюся гриву
верблюда. Волосы под пробковым шлемом лезли, падали и истлевали
на лету, не достигнув ещЈ земли. Корабли пустыни, эти бедные животные,
хрипели и тряслись под непомерной тяжестью взбесившейся атмосферы.
А небо неудержимо неслось вниз, вниз, вниз
-- искривляя пространство, время, материю...
Люди, уже сошедшие с ума, пытались орать,
выть, визжать, но их языки либо растекались тут же закипавшей
жидкостью, либо вдруг ссыхались и превращались в порошок, -- они
могли только мычать, тоскливо, протяжно, исступлЈнно. Одежда давно
уже истлела на них, и теперь кожа струпьями слезала с их тел,
обнажая чЈрные, в запЈкшейся крови, язвы. Глаза безумными пузырями
ещЈ смотрели на мир, но уже не понимали его. ВсЈ гудело вокруг,
вибрировало и металось -- но ветра не было. Ветра не было, потому
что воздух был твЈрд, тяжЈл и неподвижен, как гранит. Внезапный
призыв муэдзина пронЈсся над жЈлтым песком -- и смолк, словно одумавшись.
Некогда бездонное, а теперь обретшее дно,
ставшее твердью, но всЈ такое же голубое, кристально чистое, небо
было совсем уже рядом. Вот оно, можно рукой коснуться...
Оно упало, уйдя сквозь песок.
Тишина, покой и безмолвие снизошли на землю.
Ставший вдруг каменным монолитом песок нестерпимо блестел, сверкал,
отражая ядовитый свет ярко-белого светила, жадно лижущего ультрафиолетовыми
языками беззащитную и безжизненную пустыню. ЧЈрная, глубокая,
вечная пустота, мерцающая редкими холодными звЈздами, висела над
землЈй. Восемь скелетов -- четыре человеческих и четыре верблюжьих
-- украшали каменный ландшафт матовыми костями. Одинокое, неведомо
откуда взявшееся белое голубиное перо медленно падало, несмотря
на глубокий вакуум, и печально кружилось, хотя ветра не было,
над мЈртвой пустыней. Вот оно коснулось застывшего в неподвижности
